Женя – любимица королевской семьи и ненавистница для остальных – в то утро встала слишком рано. Распахнула глаза в потолок и лежала, размышляя обо всем, около часа. Думала о внутреннем кладбище, о своей войне. Война внутри каждого в Равке слишком уж затяжная, бесконечная – война с миром, с окружающими, с самим собой. Война за правое дело (или то, что сугубо каждый считал правым), война против несправедливости, война за свободу, за… любовь? И вот уверенность в себе дает трещину, слабину, и ты уже совсем не понимаешь, где какая сторона, что делать и вообще, как быть дальше.
Так уж вышло, что случилось в жизни Жени несколько поистине переломных моментов, которые перевернули ее устоявшийся мирок с ног на голову, и к которым она еще не успела привыкнуть. Вопреки всеобщему мнению, девчонка совершенно не была той легкомысленной дурочкой с одним лишь северным ветром в голове, нет. Она, как и все, умела верить, надеяться, ждать и выживать, трезво оценивать ситуацию и…
..перешла на сторону зла.
Хотя, знаете, «зло» оказалось вовсе не таким, как его яростно рисовали во вне. У «зла» ведь тоже были свои цели, свои амбиции и, в отличие от всех остальных, это самое «зло» прекрасно умело их добиваться. А это дорогого стоит.
Но, пожалуй, стоит начать по порядку.
..этот день был так похож на остальные – серый, безликий, будто бы под копирку списанный. Визиты к Королеве, завтрак, обед и ужин, разговоры, которые наводили на огненноволосую тоску вперемешку с тошнотой.
Король.
И Алина. Она стала для Жени каким-то всамделишным светлым лучиком в импровизированном темном царстве. Да, служанка прекрасно играла свою роль и старалась быть лучшей подругой для Заклинательницы Солнца, но… что-то ломалось в ней, из раза в раз, как только та встречалась взглядом с приютской сироткой. В какой-то момент Женя даже думала, что следит за ней не из корыстных побуждений, а сугубо заботы ради, но мысль эта была так легка и неуловима, что редко оставалась в ее голове.
Тем вечером она пришла к Дарклингу с отчетом, плотно закрыв за собой дверь и едва ли не щелкнув каблуками сапожек. Будто очередной солдат его армии, являющийся по первому зову, по первому свисту.
Но ей это нравилось.
— Я очень стараюсь быть для нее другом… настоящим другом, — в конце своего рассказа отозвалась Женя, чуть понизив голос, — и еще кое-что. Она хочет написать письмо для Оретцева. Я говорила о нем, да и вы сами наверняка помните… Что мне с ним сделать? – разумеется, Женя прекрасно понимала, что письмо до адресата дойти не должно, но вдруг Дарклинг захочет его почитать?
Смешно.
Однако спустя мгновение ей уже было не до веселья.
«Еще кое-что, что нужно сделать»
Убить одного.
Убить.
Эх, Женя-Женечка, во что же ты влипла?
Та самая безысходность, тот ужас, то внутреннее кладбище мгновенно оказалось где-то рядом. Где-то у плеча, за плечом, там, где оно беспрестанно заглядывает своим холодным взором в жизнь, обжигает ледяным дыханием, и раз в минут пять изрекает сакральное, мол, ты все равно умрешь, душенька. Умрешь, потому что такие долго не живут. Возможно, умрешь красиво, возможно с кровью на снегу, но все равно умрешь, говорит то самое кладбище и трогает своей безумно мягкой лапкой. Стучит по спине. Кладет на плечо. Шепчет, шепчет, что все зря, что не нужно стараться, что нужно опустить руки и…
Нет.
Она держалась подозрительно стойко, гордо, но хотелось дрожать, словно осиновый лист на ветру. Единственный человек, которого она могла и даже хотела убить, это… Да. Это Он. И Дарклинг прекрасно об этом знал, более того – он даже знал, что Жене плевать на последствия.
Она гордо расправила плечи, а в голосе зазвенели нотки стали:
— Яд? Яд можно вычислить, — отозвалась она, — только если это не растительный алкалоид. Он накапливается в организме жертвы и крадет годы жизни, которые уже не вернут. Начинают отказывать органы, — она говорила и говорила, а перед глазами начали мелькать образы. Пугающие, но такие желанные! В ее глазах блеснул недобрый огонь, ведь ей так хотелось этого. Хотелось отомстить, растоптать, уничтожить, унизить — как делали с ней на протяжении многих лет.
И она готова была поплатиться жизнью.
— Но у меня нет доступа к их пище, — тихо закончила девушка, не сводя с Дарклинга взгляда, почти даже не моргая. Вот так просто, она не только показала свое согласие, но едва ли не поставила кровью подпись на их импровизированном договоре.
Бесконечный, отчаянный, безмолвный момент. Глаза цвета янтаря, вдруг ставшие такими беспомощными, такими растерянными. Глаза существа, с изящной медлительностью соскальзывающего в бездну.
И бездна улыбалась ей в ответ.

Сколько Клэри себя помнила, для неё всегда белый цвет был цветом праздника и счастья, но никак не горечи потери. Этот день, день, когда Лайтвуды хоронили младшего члена семьи, рыжая запомнит ещё на очень долгое время, если не на всю жизнь. С самого утра, а если быть до конца честными, то с момента, когда обездвиженное и бездыханное тело Макса было найдено, все знакомые Клэри нефилимы погрузились в скорбь, закрылись в своей беде, не пропуская в неё рыжую. И Фрэй, конечно же, могла бы обидеться или недовольно повести носом, хмурясь, но девушка отчего-то знала и чувствовала эту боль, как свою. Облачаясь в платье, которое Клэри не любила и всегда отдавала предпочтение брюкам, белого цвета, девушка вспоминала мальчика, глаза которого так горели жизнью. Она не сразу понимает, что по её щеке скатывается одинокая солёная слеза, впитываясь в кожу где-то в районе подбородка. Девушка прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ей пора покинуть эту комнату и присоединиться к похоронной процессии, где она чувствует себя лишней. Клэри определённо был по душе младший Лайтвуд и она обещала Максу ещё не раз почитать с ним мангу. Сейчас она корила себя за то, что только обещала это сделать, а не делала, вечно находя какие-то оправдания её занятости «взрослыми делами». Фрэй обнимает себя за плечи холодными ладонями, вздрагивая от такого контраста температуры: верхняя часть рук горела, а пальцы были ледяными; и открывает глаза. Закусывает внутреннюю сторону щеки и, поправив рыжие локоны, покрывающие её плечи, словно шаль, выходит из комнаты, направляясь в комнату, занимаемую Изабель.

Черноволосой Лайтвуд тоже досталось от неизвестного убийцы Макса и все надеялись, что как только Иззи придёт в себя, то она сможет назвать имя этого смельчака, но обладательница хлыста забыла всё, что было связано со смертью её младшего брата и нападением на неё саму. Удачно для убийцы, но на самом деле — удачно для неё. Ведь помни она его лицо, семья Лайтвудов хоронила бы сейчас не одного ребёнка, а сразу двух.

Клэри обнаруживает девушку, одетую в белый наряд и сидящую на кровати с опущенной в пол головой. Рыжей едва удаётся подавить стон боли, готовый сорваться с её губ от этого зрелища, заставляя себя медленно подойти к Иззи и присесть рядом с ней, осторожно накрыв своею рукой её кисть, скрыв под ладонью глаз — руну ясновидения. Изабель в ответ лишь слегка сжимает пальцы девушки и поднимается, безмолвно говоря, что пора идти. Фрэй не спорит. Она выходит вместе с Лайтвуд из комнаты, а следом и из дома их подруги детства, но её оттесняет Алек и Джейс, появившиеся рядом с брюнеткой по обе стороны. Клэри сглатывает колкие слова, готовые сорваться с её уст, отступая. Рыжая должна была убраться из Алеканте так же, как и появилась, ещё прошлым днём, но ей позволили остаться из-за Изабель, которая мёртвой хваткой цеплялась за неё, не желая отпускать, и сейчас, когда Иззи была нужна её поддержка, братья бесцеремонно отстранили Фрэй от неё.

Клэри шла следом за Латвудами до самого кладбища, но как только они дошли до места, где должны были захоронить Макса, девушка замедлилась, пропуская вперёд себя членов дружественной семьи скорбевших, в том числе и Себастьяна. Все, кто участвовал в этой процессии, были сосредоточены и погружены внутрь себя, будто что-то анализируя или вспоминая. Наверное, скорее всего, их головы были заняты воспоминаниями, связанными с упокоившимся. Фрэй тоже окунается в свои, вспоминая первую встречу с младшим Лайтвудом. Она невольно вспоминает своё мысленное тогда сравнение Макса с Саймоном и опускает взгляд в землю, ощущая, как что-то невидимое сдавливает её грудь и не позволяет спокойно дышать. Спустя несколько минут, она понимает, что вот так вот ощущается скорбь и не запрещает себе безмолвно плакать, стоя в стороне от семьи, но при этом находясь ближе всех. Мысленно.

Клэри осторожно и медленно вытирает ладонями свои влажные щёки, а после их высушивает об юбку платье, прежде чем сделать неуверенный шаг вперёд и положить руку налопатку парню, первому стоящему к ней. Им оказался Себастьян — нефилим её возраста, незнакомый, но узнаваемый одновременно. Фрэй ещё не разобралась с теми противоречивыми чувствами, которые наполняли её душу всякий раз, когда они встречались. Но почему-то считала, что этим вечером поддержка нужна и ему. Что-то в глазах парня, которые сегодня она видела лишь мельком, давало ей понять, что ему знакомо чувство потери. Он чуть поворачивается, а рука рыжей съезжает с его лопатки ниже. Клэри встречается взглядом своих изумрудных глаз, подернутой пеленой слёз, с его почти что чёрными. И, вместе с разрывом зрительного контакта, разрывает и телесный, отрывая ладонь от спины. Она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь за спиной Джейса. Её брат по крови сегодня хоронит названного брата, мальчишку, которого знал с его рождения. Фрэй интуитивно ощущает его боль, злость и желание отмщения, и эти чувства накрывают рыжую с головой, когда та, забывая недавние обидные слова брата, кладёт руку ему на плечо, чуть сжимая, потому что Джонатан не реагирует сразу на сестру. Клэри думает, что брат взорвётся, когда видит его глаза, в которых стоят слёзы и плескается жуткая злость, скинет её руку со своей и даже скажет ей что-то неприятное и больное. Но Джейс удивляет её, когда накрывает маленькую ладошку своей, большой, а его губы шепчут едва слышимое «спасибо». Девушка только кивает головой, переводя свой взгляд с брата на Алека, который после возложения цветов поддерживает Изабель под руку, а следом на старших Лайтвудов, постаревших за несколько дней лет на десять. Она тяжело вздыхает и становится ещё ближе к Джейсу, продолжая держать свою руку в плене его. Ей даже кажется, что с её появлением блондин чуть-чуть успокоился, если это слово вообще уместно в данной ситуации. Она даже чуть поддаётся в сторону брата, прикрывая глаза и легко касаясь губами костяшек его левой руки, всё ещё накрывающей её. Джейс, кажется, не замечает этого действия со стороны сестры или же списывает её касание на касание ветра, а, может быть, вообще на то, что ему мерещится такая ласка от девушки, которую он недавно унижал. В любом случае парень остаётся непоколебимым и приходит в движение, лишь замечая, как цветы на могиле брата тлеют. Фрэй это тоже видит, отрывается от брата, сразу ощущая холод вокруг себя, и поддаётся чуть вперёд, вглядываясь. Все присутствующие так же сосредотачивают своё внимание на горке пепла, оставшегося на месте цветов. Кажется, Мариза начинает громко плакать и Джейс, извинившись взглядом перед сестрой, оставляет ту одну, подходя к приёмной матери. Клэри понимает брата и лишь отступает назад, лишённая поддержки единственного родного человека из всех. Она, будто что-то чувствуя, поворачивается назад, замечая удаляющийся от могилы Макса силуэт стройного и высокого парня. Ей не нужно долго думать, чтобы понять, что это Себастьян. Понимая, что тут она вряд ли может помочь, Фрэй разворачивается, покидая это место, ещё раз кинув взгляд на маленький холмик на лёгкой возвышенности.

— Здравствуй и прощай, Максвелл Лайтвуд, — тихо шепчут её губы, прежде чем она начинает уходить, утирая ладонью скатившуюся по щеке слезу. Клэри прикрывает глаза на несколько секунд, не переставая идти, и открывает, смаргивая вновь появившиеся слёзы.

— Себастьян, постой. — Когда они уже отошли на достаточно расстояние от могилы и остальных, чтобы её громкий голос не побеспокоил скорбевших, Фрэй окликает парня, всё ещё идущего вперёд, пряча руки в карманы белых брюк. — Остановись, пожалуйста. Я за тобой не успеваю и легко могу заблудиться и не найти одна дорогу домой. — Второй заход с просьбой остановиться действует, и парень замирает, всё так же продолжая стоять к девушке спиной. — Спасибо, — поравнявшись с ним и стоя с левой от него стороны, благодарит Клэри. — Ты куда так спешишь, а? — Она пытается заглянуть в глаза парня, но тот лишь начинает движение вновь, не так быстро, чтобы девушка вновь не отстала, но достаточно, чтобы не смогла обогнать. — Ну, серьёзно, — Фрэй не остаётся ничего, как тоже двинуться с места, — что случилось? Почему ты ушёл?

Иногда мне кажется, что небо - это единственное место, где я могу быть собой. Там, в вышине, прижавшись к теплой шее своего грифона, слушая свист ветра в его перьях и чувствуя, как мощные крылья разрезают воздух, все проблемы внизу становятся такими маленькими, почти игрушечными. Но в этот раз даже полёт не принёс мне обычного успокоения. Оставлять стаю и лететь к семье - к дяде и к ней, к Катрионе, - было невероятно тяжело. И дело вовсе не в том, что я была лидером стаи, если вам это интересно, я им не была, нет, тяжесть была в другом. В неведении.

Я не знала, какой меня встретит моя сестра. Катриона… с подросткового возраста она стала меняться. И менялась, как мне казалось, не в лучшую сторону. Это горько признавать, но это так. К счастью или же к сожалению, её переходный возраст совпал с моим уходом на учёбу, а затем и в стаю. Та сестринская связь, которую я так бережно и терпеливо выстраивала день за днём, с почти самого её рождения, начала трещать по швам, рассыпаться в прах, который ветер уносил в разные стороны. Ладно, вру. Не с самого рождения. Сначала, когда мама познакомила меня с ней я злилась. Честно, злилась так, что готова была треснуть кого-нибудь от обиды. Я так привыкла быть единственным ребёнком в семье, центром маленькой вселенной наших родителей, и вдруг этот центр сместился. Этот комочек орал, требовал внимания, и мама с папой смотрели теперь только на неё. Но потом… потом она улыбнулась мне. Беззубо, глупо, пуская слюни, но улыбнулась. И в тот момент что-то во мне впервые перевернулось. Второй раз во мне всё перевернулось в тот день, когда наши родители погибли и мы остались с сестрой одни. Нет, конечно, не в прямом смысле, дядя (брат мамы) принял на себя роль наших родителей. Он заботился о нас как о своих детях, но я поняла, что должна стать для сестры если не матерью, то самой лучшей сестрой. Я приняла это. Я научилась заботиться о ней, научилась любить её так, как, наверное, не любила никого. Я стала её второй тенью, её защитницей, её старшей сестрой.

Но как бы ни сложились наши отношения потом, как бы больно она ни делала мне своим холодом, я всегда, ВСЕГДА прилетала на её день рождения. Это был мой негласный закон, мой долг перед той маленькой девочкой, что доверчиво тянула ко мне пухлые ручки. Я не могла игнорировать её, как порой делала она. Но каждая наша встреча для меня была как прыжок в омут с закрытыми глазами. Сюрприз, который мог оказаться как подарком, так и пощёчиной. Моя младшая сестра… она могла сделать вид, что меня не существует в принципе. Пройти мимо, высокомерно задрав подбородок, глядя сквозь меня, словно я пустое место. А могла и устроить скандал. И я никогда не знала, чего ждать. Эта неопределённость выматывала сильнее, чем перелёт через горы.

Я с опаской, с самой настоящей ледяной опаской в груди, ждала того дня, когда она свяжет себя с грифоном. Я гадала, какую силу получит она от этой связи. И, признаться честно, боялась. Боялась, что эта сила, какой бы она ни была, усложнит её и без того не шибко простой характер. Усилит её вспыльчивость или, наоборот, холодность. Но предсказать, что это будет за способность, я не могла. Благо, мой дар был совсем иного толка, не из тех, что позволяют заглядывать в грядущее. И, наверное, это тоже было своего рода благословением. Потому что знать наперёд, как всё обернётся, было бы невыносимо.

В дом дяди я прилетела на рассвете. Всю ночь напролёт, почти без остановок. В нашем королевстве к грифонам в небе относятся вполне спокойно, даже с почтением, но я всё равно предпочла не напрягать жителей лишний раз, не привлекать к себе внимание. Пусть спят спокойно. Путь в темноте был моим выбором. Тишина, только шум крыльев и холодный ветер, бьющий в лицо. Когда мы приземлились в знакомом дворе, я спрыгнула на землю, ненадолго прижалась лбом к мощной шее своего верного напарника, вдохнула его запах - запах неба, дождя и дикой свободы. Мы договорились, что ровно через двое суток, на закате, мы встретимся здесь же, чтобы улететь назад, к стае. Ему тоже нужен был отдых, возможность расправить крылья в своё удовольствие, поохотиться, поспать без моей спины. Мой грифон, умница моя, попытался было возразить, щёлкая своим острым, как кинжал, клювом и недовольно урча. Он всегда так делает, когда мы расстаёмся даже ненадолго. Но он знает меня слишком хорошо, пожалуй, лучше, чем кто-либо из людей. А тот, кто знает меня хорошо, знает и то, что меня не переспорить. Я просто погладила его по клюву, шепнула что-то ласковое, и он, вздохнув всем своим огромным телом, взмыл в небо, чтобы скрыться в утренней дымке.

В дом я прошла совершенно спокойно. Дядя, конечно, был предупреждён о моём прилёте и все остальные тоже. Никто не стал меня встречать с фанфарами, за что я была им благодарна. Я просто поднялась в свою комнату. Всё здесь было по-прежнему, как в моём детстве, как в прошлый визит. Знакомый запах старого дерева, пыли и сухих трав. Я рухнула на кровать, успев только раздеться и расправить её, и провалилась в сон без сновидений.

Проснулась я от холода. Резкого, пронизывающего. Прохладный, сильный ветер - верный предвестник близкой грозы - распахнул моё окно своим мощным порывом. Створки с грохотом ударились о раму, а ваза с сухими цветами, которую я поставила на подоконник в прошлый приезд, с жалобным звоном опрокинулась и покатилась по полу. Я лежала пару мгновений, глядя в потолок. Я могла бы применить свою силу. Могла бы, не вставая, одним лишь усилием воли поднять вазу, поймать упавшие сухие стебли, закрыть окно. Но я не стала. Иногда, среди всей этой магии, обязанностей, вечного напряжения, бывает невероятно приятно сделать что-то самой, по-простому, по-человечески. Почувствовать себя просто девушкой.

Я откинула тонкое одеяло, накинула на плечи старый, чуть колючий вязаный плед, который помнил ещё мамины руки, и босиком подошла к окну. Пол был холодным, и это ощущение бодрило, прогоняя остатки сна. Прежде чем закрыть створки, я замерла, вцепившись пальцами в подоконник, и устремила взгляд в небо. Оно было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Они клубились, напирали друг на друга, обещая скорую бурю. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из косы. И глядя на эту хмурую красоту, я вдруг с особой остротой осознала, что уже утро. Что скоро мне придётся спуститься вниз, к завтраку. И встретиться с ней. С Катрионой. Сердце пропустило удар. В каком она будет настроении сегодня, в свой день? Будет ли она разговаривать со мной? Или просто сухо поздоровается и замолкнет на весь завтрак, уткнувшись в свою тарелку? Может, она снова будет делать вид, что я пустое место? Эти мысли нервировали меня, раздражали до зубного скрежета. Но я не смела на неё давить. Я знала, что давление итак было слишком велико. Она была помолвлена. И с сегодняшнего вечера, со дня её восемнадцатилетия, эта помолвка вступала в полную силу. Она становилась официальной невестой Ксейдена Риорсона.

Катриона не знала, но я предлагала дяде. Я даже умоляла его. Я просила заменить Кэт на меня. Я готова была принять этот удар на себя, выйти замуж за сына Фена Риорсона, лишь бы оградить сестру от этого бремени. Я пыталась быть ей не просто сестрой, но и матерью, которую она не помнит. Которую мы обе не помним. Образ родителей стёрся из моей памяти почти полностью, оставив после себя лишь смутные, тёплые пятна, мамин запах, папин смех, и больше ничего. Дядя заменил нам отца, но он не мог заменить маму. И я пыталась. Пыталась заполнить эту пустоту своей любовью, но, видимо, делала это неправильно. Дядя был непреклонен. Он считал, что я - его наследница. И поэтому роль будущей жены Ксейдена была отдана моей младшей сестре.

Я вздохнула, наконец закрывая окно и задвигая щеколду. В комнате сразу стало тихо и как-то глухо. Я подняла вазу, бережно собрала с пола сухие цветы - ромашки, лаванду, какие-то колосья - и поставила их обратно. Эта привычка - хранить сухие букеты, засушивать цветы на память - осталась у меня от матери. Смутное, но такое тёплое воспоминание: она сидит у окна, перебирает засушенные лепестки, и на её губах играет лёгкая, задумчивая улыбка. Я переняла это, как перенимают драгоценную реликвию.

Я вернулась на кровать, забралась на неё с ногами, укутавшись в плед по самый подбородок. Мысли текли медленно, как тягучий мёд. Я погрузилась в те самые краткие и смутные воспоминания. Вот мы в саду, родители смеются, я бегаю за бабочкой, а мама держит на руках крошечную Кэт. Вот папа сажает меня на плечи, и мир кажется таким огромным и прекрасным. Обрывки. Только обрывки. Я так ушла в себя, что не заметила, как дверь моей комнаты бесшумно отворилась.

Я очнулась только тогда, когда какое-то движение на границе моего зрения вырвало меня из оцепенения. Я подняла глаза и замерла. Катриона. Она стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на улицу, на хмурое небо, и спина её была напряжена, как струна. Сколько она так простояла? Минуту? Пять? Я не знала. А потом, словно почувствовав мой взгляд, она медленно повернулась. В её движениях не было обычной резкости или высокомерия. Она сделала несколько несмелых, почти робких шагов в мою сторону. Неуверенных, словно она ступала по тонкому льду.

И тут она заговорила. Я слушала её, и каждое её слово отзывалось во мне острой, щемящей болью. Я не сразу понимала смысл. Сначала до меня доходили только эмоции, которыми была пропитана её речь. А в какой-то момент я едва заметно вздрогнула. Словно от пощёчины. Но это была не физическая боль. Это был ужас от того, что я услышала в её голосе. Страх. Самый настоящий, ледяной страх. Она боялась. Боялась меня. Будто, обнажив сейчас передо мной свою душу, показав свою уязвимость, она ожидала получить самый жестокий и болезненный удар - мой отказ. Что я отвернусь от неё. Что я отмахнусь, как от надоедливой мухи, и закроюсь за своими стенами, за той самой бронёй, которую я так часто воздвигала в её присутствии.

Боги, да если бы она только знала! Мои стены никогда не были предназначены для того, чтобы оттолкнуть ЕЁ. Они были нужны, чтобы остановить СЕБЯ. Чтобы не надавить на неё своей неуёмной заботой, своей всепоглощающей любовью, своим диким, животным переживанием, когда она была к этому не готова. Я возводила их, чтобы дать ей пространство, чтобы она могла дышать свободно, не чувствуя моего вездесущего взгляда. Но сейчас, когда она стояла передо мной, заламывая руки и с трудом сдерживая слёзы - я видела, как блестят её глаза, как дрожат губы, но никогда, НИКОГДА я не укажу ей на это и не припомню. Потому что я знаю, как она ненавидит, когда её видят слабой. И чтобы она могла позволить себе быть слабой рядом со мной и дальше, я должна оберегать её уязвимость сильнее, чем свою собственную.

Чувства переполнили меня через край. Комок встал в горле, защипало в глазах. Я смотрела на неё - на свою младшую сестрёнку, на ту самую девчонку, что когда-то улыбнулась мне беззубым ртом, и сердце моё разрывалось от нежности, облегчения и боли одновременно.

- Я скучала по тебе, сестрёнка, - произнесла я, и голос мой прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им много дней. Я улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат, и широко раскрыла объятия. - Ну же, - позвала я тихо, - сделай ещё несколько шагов. Сократи, наконец, это расстояние между нами. Окончательно.

Я замерла в ожидании. Это был самый важный момент. И она сделала это. Она сделала эти несколько шагов, и вот она уже рядом, вот я чувствую тепло её тела, вот мои руки смыкаются у неё за спиной. Я прижала её к себе так крепко, будто боялась, что она снова исчезнет за своей стеной отчуждения. Я вдохнула запах её волос, такой знакомый с детства, и поцеловала её в макушку. Слезы - слёзы облегчения и огромного, всепоглощающего счастья - хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдерживать. Я зашептала, уткнувшись носом в её волосы, чувствуя, как по щекам бегут горячие дорожки:

- Не думала… не думала я, что самый главный подарок на твои восемнадцать лет получу я.

Я улыбалась сквозь слёзы, прикрыв глаза и наслаждаясь этим моментом. Тем, как её руки обнимают меня в ответ. Тем, как бьётся её сердце. Тем, что она здесь, со мной, не прячется за маской безразличия. И только сейчас, в этой тишине, я осознала до конца, как мне этого не хватало. Намного больше, чем я смела признаться даже самой себе. Больше, чем свободы полёта. Больше, чем всего на свете.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я нашла в себе силы немного отстраниться. Я выпустила её из объятий, но не убрала рук, продолжая сжимать её ладони в своих. Мои пальцы гладили её костяшки, согревая.

- Итак, - я шмыгнула носом, прогоняя остатки слёз и пытаясь улыбнуться как можно беззаботнее, хотя голос всё ещё дрожал, - ты готова к сегодняшнему балу, именинница? - Я заглянула ей в глаза, такие родные, такие похожие на мамины. - Уверена, дядя приготовил что-то совершенно грандиозное. - Я легонько сжала её пальцы. - Но что бы ни случилось сегодня вечером, знай: я рядом. И я всегда буду рядом. Что бы ни произошло.

Я говорила это и про сегодняшний бал, и про её помолвку, и про Ксейдена, с которым мне ещё предстояло встретиться и дать ему понять, что у Катрионы есть заступница, которая за неё любому глотку перегрызёт. Я говорила это и про всё, что ждёт нас впереди. И впервые за долгое время, глядя в глаза своей сестре, я чувствовала не тревогу, а надежду. Хрупкую, но такую тёплую.

Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливавшийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.

Амаранта. Одно лишь это имя отзывалось в груди Верховного правителя Двора Ночи эхом, полным яда и пепла. Стоило ей вновь ступить на земли Притиании — дерзко, открыто, словно прошлое никогда не существовало, — как внутри Ризанда взрывался целый сонм призраков. Вихрь из давно минувших дней поднимался из глубин памяти, таща за собой запах гари, вкус крови и холод отчаяния. Те времена, когда он был слишком молод. Слишком доверчив. Слишком слеп. Тогда он ещё не был тем расчётливым, хладнокровным тактиком, которым надеялся стать за прошедшие века. Тогда он верил, что некоторые чудовища способны услышать голос разума. Он ошибался.

Прошлое накрывало его вязкой, удушающей волной, словно болото, затягивающее всё глубже. Иногда ему казалось, что он не вспоминает войну — он снова в ней живёт. Просыпаясь среди ночи, Ризанд ощущал запах битвы так отчётливо, будто он въелся в саму кожу: сталь, кровь, горелая плоть, железо. Медный привкус оседал на языке, вызывая тошноту, сжимая горло. Лёгкие жгло, словно он вновь вдыхал дым горящих городов. Лица приходили одно за другим. Испуганные. Разбитые. Мёртвые. Они кружили в темноте, как собственные тени, вырывая душу наружу. Крики врезались в сознание, эхом разрывали череп, разрушали невидимые стены, за которыми он так долго прятал себя. Его люди. Его воины. Его боль. Его ноша. Он так и не научился принимать то, что произошло по её вине. Не смог забыть.

Амаранта. Она была не просто врагом. Она была гнилью, облечённой в красивую оболочку. Болезнью, научившейся улыбаться. Ризанд видел в ней отвратительное создание с лицом, которого она не заслуживала. И пусть внешне она выглядела как женщина, в её глазах он никогда не находил ничего, кроме пустоты и жажды разрушения. Она отравляла всё вокруг себя. Даже воздух рядом с ней казался испорченным. Вернувшись, она вновь стала угрозой. Его дому. Его семье. Его Двору. Его людям. И на этот раз за его спиной не было отца. Были Амрена, Мор, Кассиан и Азриэль — его круг, его опора, его семья, выкованная в крови и выборе. Но Ризанд знал: достаточно выбить одну деталь — и весь механизм может полететь прямиком в Котёл. А он не умел жертвовать теми, кого любил. Не мог. Он скорее положил бы собственную жизнь на алтарь, предварительно убедившись, что все они будут в безопасности. Он выдержал бы любые пытки. Любую боль. Любые цепи. Но он не пережил бы падения Велариса. Города звёздного света. Города мечтателей. Единственного места в этом проклятом мире, где ещё существовала надежда. Веларис был его сердцем. И он не позволит превратить его в корм для чудовищ. Никогда. Ни одна тварь из свиты Амаранты не должна узнать, что Двор Ночи — это не просто кошмарные легенды и пещеры, населённые монстрами, не людьми. Фэйцами, которые готовы предавать всех и каждого. Для них Двор Кошмаров должен оставаться Двором Ночи.

В нём пульсировала ненависть — густая, вязкая, горячая. За каждый сломанный крик. За каждую загубленную жизнь. За каждую пепельную равнину, где когда-то стояли дома. Она оставляла после себя выжженную пустоту.  Амаранта исчезла, а теперь, когда мир лишь начал заживать, вернулась, окутанная ложным светом. Посланница мира. Друг. Благодетельница. Она несла торговлю. Блага. Процветание. Красивые слова, которыми можно купить доверие.  Сначала её встречали настороженно с недоверием. Потом с улыбками, с поклонами, с распахнутыми дверями. Ризанд видел лишь нож, спрятанный под шелком. Пока она очаровывала Верховных правителей одного за другим, он терпел её сладкие речи, не веря ни единому слову. Его тени следовали за ней и её прихвостнями, цепляясь за каждый шёпот, за каждое движение. Искали то, что сможет победить её, но не находили. Только официоз. Только маски. Но инстинкты кричали: она хочет корону. Не одного Двора. Всех.

Ризанд играл. Притворялся заинтересованным. Аккуратно, тонко. Словно её предложение не просто было подарком Котла, а настоящим спасением. Будто бы он нуждался в её торговле больше, чем кто бы то ни было. Пускал пыль ей в глаза так, как только мог. Как был научен жизнью.  Единственное, в чём он был уверен – если Тамлин, сын её друга, смерть которого она не смогла простить отцу Риза, не доверял ей, то и он не должен был. Верховный правитель Двора Весны как никто иной знал её натуру, знал какой она может быть. Пока он держал уши в остро, Ризанд должен был быть в сотню раз аккуратнее. И всё же, он считал, что сам должен решить её судьбу. Собственными руками должен избавить Притианию от этой хвори. Он утопал в себе, в каждой продуманной детали. Прикидывал, чего ему может стоить то или иное решение. Старался рассматривать ситуации под всеми возможными углами, чтобы быть готовым ко всему. Чтобы не стать её жертвой, а оставаться хищником, который выходит на охоту. Он сам не заметил, как начал теряться в собственных размышлениях и думах. Как искусственные натянутые улыбки начали заменять его привычные эмоции. Как потерянно он выглядел в ту пору, когда между Кассианом и Мор разгорался какой-то разговор, к которому подключались все, но не он. Как его сосредоточенный взгляд замирал в одной точке, словно сам он отсоединялся от тела и уносился куда-то вдаль.

Приглашение пришло в вычурном конверте, перевязанном дорогой лентой. Метафоры, лесть, сияющие обещания. Ризанд лишь сжал губы. Не к добру. Но он не мог отказаться. Это был шанс. И риск. Он сидел в столовой городского дома, вертя приглашение в пальцах, миллион раз проверенное на чары, словно держал кусок отравленного стекла. И всё равно — тревога не отпускала его. План пугал. Реакция близких — ещё больше. Он собирался идти один. Без Кассиана, без Азриэля, без Мор, без Амрены. Только с теми, кто принадлежит Двору Кошмаров – с теми, кому даже по-настоящему доверять не мог. Но если что-то пойдёт не так, его истинный народ должен остаться в безопасности, под защитой тех, кому он сам доверяет. Из всех них лишь Амрена могла взглянуть на это хладнокровно. Поэтому он послал за ней. Сам ждёт в томительном ожидании. Готовится, чтобы прежде, чем начать главный бой, пережить столкновение со своей правой рукой.

— Надеюсь, я не прервал тебя в самый неподходящий момент и ты не захочешь оторвать мне голову прямо здесь и сейчас, лишив светлого будущего, — устало протягивает Ризанд в сторону коридора, из которого вот-вот должна появиться Амрена. Голос звучит ровнее, чем он себя ощущает. В груди — тяжесть, будто туда положили камень. — Сегодня только мы вдвоём.

И сразу чувствует, как тон предаёт его. Это не лёгкая насмешка друга. Это голос Верховного правителя. Он не хотел, чтобы так вышло. Но слова срываются сами, огранённые нервами и усталостью. Напряжение звенит под кожей, как натянутая до предела струна. Удерживать всё сразу — страх, гнев, расчёт, ответственность — становится почти невыносимо. Ризанд медленно втягивает воздух, словно собирая себя по кускам. Он копит силы. Складывает их в воображаемый сосуд, чтобы однажды — совсем скоро — вылить всё разом на врага. Но ему приходится готовить себя не только к войне. Но и к Амрене. К её взгляду, который видит слишком глубоко. К словам, которые будут бить точно в цель. К обвинениям, от которых не спрячешься ни за титулом, ни за улыбкой.

— Празднество всё-таки состоится. — Он кладёт конверт на стол чуть резче, чем собирался. Бумага тихо шуршит по поверхности — звук кажется слишком громким в повисшей тишине. Ризанд протягивает приглашение в её сторону, позволяя рассмотреть вычурный шрифт, щедрые метафоры, сияющие обещания. То, как Сонное королевство отчаянно старается выставить себя вестником света, а не предвестником катастрофы.  Собственные пальцы едва заметно подрагивают. — Я принял решение пойти. — Он поднимает взгляд. Сначала — усталый. Потом — собранный. Потом — твёрдый. Тот самый взгляд, за которым прячется власть, выкованная веками боли. — Без вас. — Слова падают между ними, как лезвие.

Первый удар. И Ризанд чувствует, как внутри что-то сжимается, будто он только что добровольно вогнал нож себе под рёбра — и всё равно не отступит.