Блаженное неведение. Помнится, будучи первокурсницей, я слишком сильно переживала, когда печать всё не проявлялась. Мерзкое ощущение, когда понимаешь, что время летит с бешеной скоростью, приближая к точке невозврата — варианту, когда тело может взорваться от того, что больше не может пытаться удержать транслируемую драконом магию, которая всё никак не сформировывается в конкретную печать. А потом я расслабилась, если это можно так назвать. Сменяющийся ворох проблем, предательств и новых вводных настолько закружил в своём танце, что я перестала думать, что моя связь иная. Два дракона, но одна печать. Ведь когда-то должна была пробудиться и вторая, верно? А может быть, в глубине души я надеялась, что, поскольку Андарна не такая взрослая, как другие её собратья, то понадобится гораздо больше времени, чтобы образовать ту самую нить, поймать волну, чтобы пришло что-то ещё. Что-то, что, несомненно, должно было бы быть не менее ужасающим по силе, чем печать заклинательницы молний. Ведь никто до этого никогда не связывался с перьехвостами. Никто никогда не знал, какие силы они в себе таят. Никто никогда не связывался с двумя драконами. Зато все знали, что если имеет место вторая печать, то недалёк день, когда всадник может сойти с ума. Возможно, мне просто хотелось верить, что мы переживём всё в нашей непростой ситуации и когда-нибудь я смогу насладиться спокойной жизнью. Потому что кто хочет просто взять и умереть? Неужели все мои старания в первый год были ради того, чтобы просто сойти с ума? Неужели мне была дана такая редкая печать, чтобы она вселяла страх в людей так недолго? Я ведь даже управляться с ней нормально и не научилась.

Она манифестировалась незаметно. Словно прокралась в меня, поселилась в дальнем углу и медленно начала набирать обороты, пока я её не замечала. Пока я считала, что все мои сны — не те, что были раньше. Мне было не под силу различить обычную картинку от той, которая, как оказалось, приводила меня к другим людям, в их сознание. Все они были для меня одинаковыми. Просто снами. Не чем-то большим. Не ещё одним смертельным оружием, которое оказалось в моих руках. И не просто смертельным, но главное — неконтролируемым. Надеюсь, когда-нибудь я смогу путешествовать по своей воле, но сейчас… Сейчас печать диктовала правила, а не я. И вряд ли всё это было просто так. В такое я уже не верю. Не после того, что уже успела пережить в Басгиате.

Сон перестал приносить былое расслабление. Даже валясь с ног, мой мозг отчаянно прикидывал и думал, что же меня ждёт сегодня. Это будет просто блаженная темнота? Мои личные страхи, которые дышат мне в спину? Или же я проникну к кому-то? Последний вариант ощущался как нарушение чьих-то личных границ. Словно я, как какой-то вор, прокрадываюсь, чтобы выведать ценную информацию, вытащить скелеты из шкафа. Если бы можно было поставить блок, то я была бы только рада, но нет. Нужно было тренировать её, учиться управлять ею. Да так, чтобы ни одна живая душа не поняла, что у меня в загашнике теперь есть ещё один козырь. Это сложно, я бы даже сказала, что почти невозможно. В особенности когда день состоит из учёбы и тренировок другой печати, которая всё такая же неидеальная. Если раньше её отсутствие могло взорвать мне тело, то теперь она и сама неплохо справлялась с тем, чтобы изжарить меня до смерти. Кажется, в этом квадранте ничего никогда не бывает легко и просто. Это как проклятие. Пересёк парапет? Молодец, дальше — хуже.

Сегодня встреча с подушкой была мгновенной. Настолько меня вымотал день, что я плюхнулась в кровать, в чём и пришла. Всё тело ныло и гудело, а бонусом отзывались болью определённые участки, куда успело прилететь на тренировке. Грёбаное тело, которое не хочет быть крепким. Интересно, когда-нибудь мне удастся победить этот свой злой рок? Или я так и буду носиться на скорость в надежде, что именно это и спасёт меня от смерти…

Сон, который принял меня в свои объятия сегодня, — отдельный сорт издевательства. Я видела его уже не единожды. И это то, что не даёт мне покоя. Тот самый день, когда проходила казнь предателей, поднявших Тиррское восстание. День, когда Ксейден и те, кто ему дорог, получили свои метки. День, когда у них отняли всё. День, когда моя мать в моих глазах лишилась человечности, потому что стояла рядом с генералом Мельгреном, отдавшим приказ. Каждый раз, просыпаясь после него, мне приходилось тратить львиную долю времени, чтобы собрать себя в нормальное состояние и отключиться. Чтобы за мной не гналось это отвратительное, удушливое чувство вины перед всеми мечеными. Перед людьми, которые не хотели мириться с тем, что творила Наварра. С тем, что она скрывала от всех жителей своего королевства.

Раньше я не особо придавала значение тому, почему каждый раз, когда мне снилась казнь, акцент смещался в сторону конкретных людей. Может быть, потому что я смотрела на всю картину по-своему, стараясь разглядеть что-то конкретное или кого-то конкретного для себя. Например, ту же мать, которая и ухом не вела, когда стояла с гордо выпрямленной спиной и смотрела на всех будто бы сверху вниз. Или Ксейдена, при виде которого мне вообще становилось так паршиво на душе, что я сразу отворачивалась от него, кусая губы и выворачивая себе пальцы. Но это было моё. А то, куда я попадала, как сегодня оказалось, было личным кошмаром другого человека. Всё, что видела я, — для неё было побочным, вторичным. Я же, в силу того, что мы со Слоан были не так уж и близки, максимально её игнорировала в первые разы, больше страдая от того, каким разбитым был Лиам. Для меня то, что происходило с его младшей сестрой, было фактом, который я уже успела принять. Но сегодня… Сегодня я словно почувствовала нутром, будто весь этот отвратительный, повторяющийся спектакль был не просто плодом моего воображения. Он был её кошмаром.

Осознание того, что я могла бродить в её снах, ввело меня в некий молчаливый транс. К счастью, я всегда была где-то в толпе всех меченых детей. Может, из-за этого она меня никогда не замечала и не видела подвоха? Ведь едва ли созданные её подсознанием люди могли как-то на меня реагировать. Единственной, кто тут мог раскусить меня, была Майри. Майри… Шарюсь глазами по затылкам и профилям лиц, чтобы найти её блондинистую голову. Сердце в грудной клетке сжимается от осознания, как же часто её настигает прошлое. Как сильно оно держит её в своих когтях и не отпускает. Но разве я могу что-то говорить? Кто знает, что бы было со мной, окажись я тоже в их рядах. Может быть, если бы я была старой Вайолет, которая готовилась стать писцом, то сдалась бы? А она — настоящий боец. После таких вот сновидений показывать в квадранте свои зубы другим кадетам — это успех.

Я не помню, как рванула с места, проталкиваясь через остальных ещё не меченых. Не помню, что именно из увиденного довело меня до этого, что стало спусковым крючком. Зато помню, что чувствовала, как мурашки пробежались по телу от этого крика, который пробирал до самых костей. Здесь и сейчас я в первый раз увидела, насколько это её не просто разбило, а раздробило. Насколько она была в отчаянии. Не сорвался бы лишь чёрствый человек.

— Слоан, это сон! — рука уже дёргает её за плечо, разворачивая к себе, чтобы фокус сместился, чтобы переключить её.

Я не смогла контролировать свои действия. Я открыла ей свою печать. И всё же… что бы ни случилось дальше, я не жалею. Никто не должен проходить через такой ад снова и снова. Хватаю её за второе плечо и держу на вытянутых руках, хлопая глазами. Мне невозможно прочитать её лицо в данной ситуации. Моя логика решила отправиться в полёт, оставив меня один на один вместе с каким-то слишком повышенным процентом эмпатии. А чувствуем мы с ней по-разному.

— Сон, — тверже произношу и чуть приближаюсь, подтягивая её к себе, но всё ещё держа за руки на расстоянии, но уже меньшем, чем раньше. — Это не взаправду, — чуть встряхиваю её, чтобы она была сосредоточена на мне, а не улетала мыслями куда-то туда, где творится сущий кошмар. На секунду помечаю себе, что, между прочим, можно будет её запутать попозже и сказать, что я — это тоже плод её воображения. Ну или придумать ещё что-то, чтобы попытаться сохранить тайну о второй печати, но об этом позже. — Ты уже не маленькая девочка. Ты прошла парапет, — напоминаю тем, чем их всех добили после казни родителей: принудительным прохождением обучения в квадранте всадников.

Если бы я только умела выходить из снов самостоятельно. Если бы могла разбудить её с помощью неведомой силы. Да только вот именно Слоан — творец того, что с нами произойдёт дальше. Либо всё сейчас завертится и закрутится в ещё более ужаснейшем урагане, либо… Хотя Малек забери мою душу, как можно верить в то, что всё пойдёт по хорошему сценарию? В Басгиате либо через пот, кровь и слёзы пробираешься через беспроглядную жопу, либо становишься забытым именем. Последнее нам явно не подходит. Я не собираюсь смотреть, как Лиам будет страдать от такой потери. Они — брат и сестра — просто обязаны быть рядом друг с другом!

Дракон – не просто огромное ревущее разумное создание, а самый лучший и близкий друг. Крыло, в которое тебя отправляют служить после обучения в Басгиате – твоя семья которая будет с тобой до последнего вздоха, до последней капли крови, пролитой в бою. Так нас учат в квадранте всадников. Но катитесь вы все к Малеку, моя семья – Вайолет – единственный родной человек. Хрупкая, умная, упрямая Вайолет, с её тонкими пальцами, вечно перелистывающими страницы отцовских книг. С её тихим смехом, который звучит, будто шелест пергамента. Есть, конечно, ещё мать… Но она становится врагом в тот самый момент, когда я узнаю, что она, Малек забери её душу, задумала. Лилит Сорренгейл, должно быть вообще сбрендила, если решила отправить свою младшую дочь вместо квадранта писцов, к которому она готовилась всю свою жизнь, читая с нашим уже покойным отцом книги, в квадрант всадников. Был бы жив папа… и Бреннан… Тогда бы мать ни за что не посмела бы провернуть такое. Они бы ей не позволили. Но есть ещё я. И я буду защищать свою младшую сестру до последнего, потому что она – лучшее, что осталось от нашей семьи.

День новобранца – когда-то я ждала этот день с трепетом, от которого кровь стучала в висках, а сердце рвалось из груди. Я готовилась к нему многие годы и уже была очень неплоха в рукопашном бою. Представляла, как потом, впервые заберусь в седло, как почувствую под собой мощь дракона, как ветер будет рвать волосы, а земля – уплывать далеко-далеко вниз. Но в этом году…  этот день оборачивается кошмаром. Я плюю на все правила и законы, когда выбираю уйти в самоволку с границы и оставить Восточное крыло без дракона и бойца. Тейн, мой дракон, рвётся вперёд, его крылья рассекают облака, а рёв – ночную тишину. Я впиваюсь пальцами в его чешую, чувствуя, как под ней пульсирует жар. Не раз прошу_приказываю дракону лететь ещё быстрее, чтобы успеть заранее и попробовать переубедить мать не совершать самую непоправимую глупость в своей жизни. Ведь Вайолет не Бреннан или я… Она не рождена для седла. Она другая, она больше похожа на отца и характером, и увлечениями, да и стремлениями в жизни тоже, не то, что мы с братом. Мы всегда хотели стать всадниками на драконах и стали ими с гордостью и величием. Но вот сестра… Она будет самым лучшим за все времена писцом, но никудышным всадником. А мама будто обезумела, а вслед за ней обезумела и я, что даже мой собственный дракон сдался и позволил улететь со службы, а до этого допустил до своей чешуи после очередной линьки. Я собирала её с почти благоговейной осторожностью. Каждый кусочек – твёрдый, переливающийся, хранящий тепло его тела. Потом просила всадника, печать которого позволяет делать большие вещи маленькими и наоборот, уменьшить её до нужных мне размеров. Хорошо, что он не задавал мне лишних вопросов, может быть этому поспособствовала хорошо проведённая со мной ночь накануне или потому что в моих глазах горело что-то, от чего даже бывалые вояки предпочитают не лезть с расспросами. В любом случае – неважно, главное, что я успела всё это провернуть, а потом ещё и сшить для младшей сестры корсет, свойство которого защитить её хотя бы немного.

И вот в итоге я всю ночь лечу на своём драконе, чтобы попытаться спасти сестру от решений нашей матери. В рюкзаке, который я собрала с собой лежит корсет, рубашка, кожаные брюки, сапоги, которые я заказала специально для неё на резиновом ходу на всякий случай и несколько кинжалов. Всё это я собиралюсь отдать сестре, как только её увижу и, если не смогу переубедить нашу мать, хоть немного подготовлю к прохождению Парапета.

Я взлетаю по ступеням крепости на самый верх, преодолеваю каменный коридор, ведущий в кабинет матери с самой быстрой для себя скоростью, пролетаю и мимо стражи, не позволив им как-либо отреагировать на моё появление и без стука врываюсь в кабинет генерала Сорренгейл. Но мне плевать на её должность сейчас и на её возможности, потому что в эту самую минуту для меня нет ничего важнее, чем попытаться переубедить её. Заставить изменить своё решение.

– Ты спятила, если решила провернуть это всерьёз! – Стоило мне только переступить порог, как начинаю грубо выражать своё мнение, не заботясь о том, чтобы дверь за мной закрылась. – Она всю жизнь готовилась стать писцом! Её не готовили во всадники! – Я сбрасываю свой рюкзак с плеч на пол и подхожу к столу, разъединяющему меня и мать.

– Ты посылаешь свою младшую дочь туда, где её ждёт погибель! – Мой голос срывается на крик. И мне всё равно, что мы находимся в кабинете матери и я сейчас ору на генерала. – У неё нет ни единого шанса! – Сверлить мать глазами – это единственное, что я сейчас могу. Я бы кинулась драться с ней, будь от этого хоть какой-то, хоть маломальский толк. – Хочешь, чтобы она принимала непосредственное участие в защите страны, а не сидела среди писцов, записывая произошедшие события, отправь её в пехоту! Но, не, чёрт возьми, во всадники, мама! Это… это.. просто… – Я будто бы задыхаюсь и замолкаю. Словно кто-то сжал горло, перекрыв воздух, – звук обрывается, оставляя после себя только хриплый шёпот. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, будто пытаясь спрятаться от её взгляда. Всего на секунду. На один короткий, жалкий миг. Но даже в темноте за веками я вижу её. Не мать. Не ту, что когда-то поправляла мне волосы, нежно заплетая их в косы, когда те были ещё длинными. Не ту, что смеялась, глядя, как мы с Бреннаном гоняемся друг за другом и подтруниваем над Вайолет. Нет. Сейчас передо мной генерал. Холодный. Непреклонный. Её глаза – как закалённая сталь, без трещин, без слабости. В них нет ни капли сомнения. Ни искры материнской любви. И в этот момент надежда умирает. Я знаю этот взгляд очень хорошо. Видела его – на советах, в кабинетах командования. Генерала не пробить эмоциями. Генерала не заставить дрогнуть. Если бы можно было – её место давно занял бы кто-то другой.

А я… Я просто стою здесь, сжав кулаки до боли, понимая, что уже проиграла, но не собираясь сдаваться так легко. Упёртость – это отличительная черта Сорренгейлов, и я этой чертой тоже обладаю.